Сказка о великом бубиш-филосове Бубере и его великой бубише-философии
Буммануил Бубер, потомок Буэция, впоследствии известный попросту как Буммануил Бу, создатель понятия Das Bu, однажды жил на свете. Впервые он осознал свое великое одиночество и желание прикоснуться к тайнам мира сего, когда нечаянно съел своего последнего оставшегося братика.
Матушка его, великая герцогиня, настоящая бубише мамеле – строгая, но справедливая и заботливая – улетая за едой и по другим делам, наказывала потомкам: не ведите себя без меня как дети малые, не кушайте друг друга! Лучше поспите, или в окно замка посмотрите, как оно там за окном, или почитайте журнал «Веселые бубята» – не зря же я его для вас выписала. Дяденька скрич за океаном целыми днями в дупле-скричарне корпит, пером скрипит: по нашему заказу журнал кропает. Очень умно там про все написано! Например, помните очень умные стихи? Недаром же девиз скрича-копирайтера – «Работа скри скрипеть пером и зло побёждывать добром». Не удивляйтесь, дети, это фреквентатив. Лучше читайте стихи.
«Мы хорошие бубята,
Потому что гран-дюшата!
Тот, кто братьев не того,
Будет герцог ого-го!
Мы приличные бубята,
Потому что гран-дюшата!
Bubo Bubo никогда
Друг для друга не еда!
Мы красивые бубята,
Потому что гран-дюшата!
Чистим перышки сидим,
Что положено едим!»
Но что-то пошло не так. Буммануил был умен и читал очень быстро, а стало быть, журнал скоро кончился. Мама задерживалась, бубята заигрались немного, Буммануил в процессе игр проголодался, и как-то оно само собой получилось, что… И на вопрос «где братец твой» даже и ответить внезапно оказалось нечего.
Вот тогда Буммануил ощутил что-то очень экзистенциальное. Насчет существования то есть. И несуществования тоже.
Какую-то он ощутил мировую несправедливость в том, как этот мир устроен. И одновременно справедливость мира он ощутил тоже. Ну, что если кого-то съешь, даже нечаянно, то его тут не будет… но в некотором роде будет, ведь внутри… Внутренний мир… Будет… бу…
Но начнем с начала, любезный читатель. Буммануил был не из тех, кто появился на свет случайно. Представитель древнего семейства Bubo Bubo Bubo, он никогда не слышал ни от кого обидных попреков «Ну и чего ты вылупился?» Напротив же, ему с самого дня вылупления трубили во все уши (во все те, которыми слушают, а не те, которые гордо торчат на шлеме), что его ждет славная карьера. Возможно, клирическая, как представителя младшей ветви рода Великих Герцогов Всея Европы Бубенштауфенов, но в любом случае позволяющая многое, очень многое. Однако же, впервые ощутив экзистенциальное одиночество – ну, это когда ты совсем один в мире и толком не понимаешь, уж не ты ли сам в этом виноват… И если не ты, то кто же… И даже толком не можешь разобраться, хорошо тебе от такого положения вещей или плохо. В общем, впервые до глубины души ощутив все вот это сложное, он решил посвятить свою жизнь постижению тайны бубытия. Тем более что его гордое имя, которое он получил от родителей, означало «С нами Бу». Стало быть, с самого вылупления призвание его было предопределено: познать, что такое это Бу, или кто оно такое и чего хочет от Бубо, и рассказать об этом всему птичьему народу. Главным образом народу бу, но и другим тоже может быть интересно. Бу – оно ведь для всех едино. Например, если ты съешь мышь, она становится частью бу – но была ли она изначально частью Бу, чтобы стать потом частью бу, вот в чем вопрос… Бу или не бу.
Начинал, как многие бубиш-философы, Буммануил с поэзии. Тем более что в дальних родичах у него состоял знаменитый бубензингер Бубо Фет. Вот и Буммануил старался, подвизался в бубензанге:
«Бубо. Тихое бубненье.
Съели соловья.
Крыльев мощных мановенье,
Тихий плеск ручья,
Свет ночной, ночные тени,
Мыши без конца,
Ряд волшебных изменений
Нашего яйца,
Скоро вылупится кто-то,
Но не марабу,
Будут новые полеты
И повсюду бу!»
Но стихи стихами, а дело в том, что всякое это Бу – немножко неосознанное. И хочешь или не хочешь, а оно руководит поступками всякого бубо. Вот, скажем, не хотел ты есть братца своего… А само получилось. Или, например, мышь: ничего такого она не делала, бежала себе куда-то, жила свою бессмысленную мышиную жизнь… Впрочем, у мышиной жизни есть смысл: ведь ее ест Бубо. и таким образом она приобщается… становится частью… в общем, сложно все.
Но начнем же, наконец, с начала: в начале своей птичьей карьеры и Гриффино, и Сыччоне независимо друг от друга очень задумывались над вопросами бытия. Как-то: зачем они вылупились вообще, а не остались сладостно пребывать в прекрасном яйце, зачем у них глаза (чтобы смотреть, наверное… а на что смотреть стоит, а на что лучше не нужно), зачем вообще вся эта жизнь? Те резоны, которые предлагал для Гриффино его папенька Гриффоне, казались молодому карталу недостаточными. Да, велел пророк все за всеми подъедать, исполнять грифный долг, ну так на еде свет клином не сошелся. Гриффино же личность, а не летучая помойка! Поэтому в молодые лета свои, когда облачение Гриффино было еще черным, а не коричневым, попробовал он стать очень духовным грифом и по этому поводу вступил в аббатство Клюни. Балканское такое аббатство в Родопах, которое потому и называлось так, как называлось: по-балкански это значит Клювики. Обладатели этих грозных клювиков сплотились вокруг главного грифа, картала по имени Брюно (потому что он был уже очень взрослый и воистину коричневый) и решили жить благостно и праведно, а именно – меньше жрать. Нужно просто меньше жрать, гласил девиз аббатства, написанный на его вратах.
Это была прекрасная инициатива! Самые разные грифы, в том числе и гордые карталы, и прекрасношеие сипы, и почтенные бородачи чинно нарезали круги по клуатру и раскланивались друг с другом, а всем внешним представлялись как birds of pray и по часам читали молитвы. Но такое благостное состояние вещей продлилось не очень долго, и даже не только по той причине, что все очень проголодались. Сперва отцу-основателю показалось, что здесь в горах стало слишком грифно, а потом и остальным братиям показалось то же самое (ну где же наш ареал обитания с радиусом 40 километров?), и они, повздыхав немного, распустили обитель на все 400 километров по радиусу. Так и улетел Гриффино подбирать и доедать то, что уже успело завоняться за время его аскезы, и этим делать мир лучше и чище.
Сыччоне тоже в юности времени не терял, писал духовную поэзию, вдохновляясь тем, что иже повсюду сы и все наполняяй. Вот и он старался все наполнять своими творениями. До сих пор, между прочим, эту поэзию на разных языках поют, даже и на ангельском! Сами, наверное, слышали:
«O when all ows go marching in
O when all ows go marching in
O Bu, I want to be in that number
When all ows go marching in.
O when the sun refused to shine,
O when the Wolery* is mine,
O Bu, I want to be in that number
when the Wolery is mine.
O when ows see the wisdom queen,
O when ows see the wisdom queen,
O Godess, take ow in that number
when ows see the wisdom queen».
Если что, ow – это на ангельском местоимение «сы». А Wolery – это Owlery на древнетрадиционноангельском. На обычном же шевешуа эта песня звучит так:
«Когда все сы куда-то прут,
Когда все сы куда-то прут,
Хочу переть с ними тоже,
а вдруг там очень хорошо!
Когда везде наступит ночь,
В сычарне тоже будет ночь.
Сычам совсем не страшно это –
Они и ночью видят все!
Когда Афину мы узрим,
Богиню мудрости узрим,
Свою всесычную богиню –
Нам будет очень хорошо!»
Вот так хвастался Сыччоне, глубоко не уверенный, что хочет куда-то переть в большой компании, ему всегда было приятнее летать самому или, например, вдвоем. На самом деле и он нуждался в Утешении философией, чтобы не просто есть, к примеру, мышь, а есть ее же, думая о великом понятии Бу, которому служат не только бубо, а все живые существа на свете, включая даже гигантского марабу. Очень отрадно ощущать себя не просто сычом, а частью чего-то настолько великого! Поэтому весьма обрадовался он и обрел утешение, когда Гриффино подкатил в сычарню томик творений Буммануила, подаренный знакомым грифом-бородачом (который кости-то клиента смог переварить, а вот томик – не вышло).
— Вот, значит, оно что! – восклицал в ночи Сыччоне, докопавшись до очередных перлов премудрости. – Важно различать, когда кто-то бубнит и когда кто-то бурчит! И в первом случае делать скидку на языковую среду, а во втором – скорее делать никакую не скидку, а ноги! Как же я раньше об этом не знал и дожил до стольких лет!
— Все на свете служит Бу, – сонно отзывался уже дрыхнущий Гриффино из теплого угла, полного нычками. – А Бу, заметим, служит всем бу, сы и гри, если они не особенно выделываются и едят что Бу пошлет. Так говорит филосов, а он-то понимает.
Правда, не ведали эти чудесные птицы, из каких гастролитов выросла великая утешительная философия великого утешительного бубиш-философа, так оно и к лучшему. Просто перечитывали они вслух перед сном свое любимое сочинение оного, «Бу и бу», и засыпали весьма радостные, растопырив для тепла все перышки, а разве не для этого философия на свете потребна?
Ведь повсюду Бу.