3-я мировая, Raimbaldo

За Амором прячется злой Амур, не давайте детям луков и стрел!
Вот зачем ты всё ноешь, мой трубадур? Ты же так не хотел.

И зачем ты всё хочешь, мой трубадур? Ты лучше помри.
И не будет больше ни шур, ни мур, только звездный закон внутри.

Помереть легко, просто бросишь плыть — и оно само.
И на фабрике мойр оборвется нить, и усталая мойра со смены спать, умереть легко, не мешки таскать, не копать дерьмо.

Вот зачем ты всё тонешь, мой бедный граф? Ты лучше помри.
И тогда всё равно, насколько ты прав, и насколько предупреждал минздрав, будет только иди-смотри.

Вместо сердца пламенный бы мотор, а не сопли опять утри.
Вот зачем ты все бегаешь, волонтер? Ты лучше помри.

Этот танец зовется венский вальсок, два раза по три.
Вот зачем ты всё пляшешь, осенний листок? Ты лучше помри.

Это мойры ткут гобелен Байё — вот в кого-то опять воткнули копьё, а другой застыл вперед головой поныть о любви.
Вот зачем ты все плачешь, сердце моё? Ты же все-таки любишь и ты живой. Ты лучше живи.

Без рубрики

Я мыслю, ты ходил по птицам
Не чтобы их учить молиться,
А просто сам ходил учиться,
И каждый что-то объяснял.
 
Курлы-бурлы, промолвил голубь.
А-ай, добавил гриф тяжелый,
Всяк перед Богом будто голый,
Ты просто с клюва, братец, снял.
 
Уй-юй, сказал мудрец сычище,
Ты проживи хоть лет до тыщи,
Ищи Его хоть до кровищи —
Преткнешься лапками в забор.
 
Забор не повод для борения,
Поскольку Бог — живой в творении!
А ворон, слушавший в смирении,
Заметил кратко: невермор.
 
И молвил филин умудренный:
«Вот ты сегодня окрыленный,
А завтра молоньей спаленный
Или покусанный орлом.
 
И бу! Бубытие бывает
Такое, что и убивает
И лунным диском убывает,
Но всё у Бога под крылом.
Блажен, кто это осознает,
Он будет жив своим теплом.
 
Молись, короче, словно птица,
Ведь Дух на ветку не садится,
Летит, куда ему хотится,
Не вьет гнезда в пустом гробу».
 
И, возвратясь из перелеска,
Собрал собратьев брат Франческо
И рек им радостно и веско:
«Курлы-бурлы, уй-юй и бу».
Без рубрики

Почитай на коробке, чего там в составе,
Если что несъедобно — бросай по пути.
Все тяжёлое, что нам на старте доставят,
И нести для чего-то куда-то заставят —
Неужели должны мы так долго нести?


Этот хлеб несоленый, и слава и ныне,
Это автор в ему невеселой картине,
Но кому-то благая вода солона.
Не на финише я, а ещё посредине,
Но снимите уже бремена, времена


Но кому-то морская вода питьевая,
Мы слова говорили, водой запивая,
А проспавшсь хотели помыть себе рот.
Говорили о жизни — она де живая,
И течет, и течет, ничего не смывая —
Неужели и впрямь ничего не течет?


У меня есть в котомке, чего я люблю.
А чего не люблю, то еще потерплю,
Может, все же испорчены эти припасы,
Может, это не нужно к девятому часу,
Может, это сломает хребет кораблю?
А гудок уже выдан, торопят матросы,
Я пакуюсь и смертно туплю.


Это автор в картине — придуманный самый,
Сам себя рисовал на околице драмы,
Но не может и дале у всех на виду.
Это автор на выходе в залу из рамы
Говорит — это рама, отмытая мамой,
А теперь, господа, я пойду

Honfroy de Toron, Стихи

Мне хотелось верить, что вы дружили,
Что хотя бы в эту ладонь вложили
Вместо камня хлеб, и довольно хлеба —
Не воссевший справа подсядет слева,
Кто проснулся от боли, уснет без боли,
Мне хотелось верить в покой и волю.
Мне хотелось остров меж львов и лилий,
Чтоб хотя бы этот сосуд долили
До краев вином, а не чем солёным,
Чтоб не вечно пахло от рук палёным.
Мне хотелось верить, что жизнь бывает,
Даже если временно убивает.


И за этой маленькой старой верой
До сих пор хожу, принимаю меры
По ее измерению малой мерой,
На себя прикидывая размеры:
Сколько ткани жизни, на что потратить.
Кто дыру залатает и чем заплатит.
Вот и плата тебе, на заплату хватит.
В целом даже некого виноватить.
Мы бываем несчастны, разбиты, кривы.
Но везде мы жизнь, если только живы.
Скатертью дорога, и ткань отбелена,
И не ты стелил, но тебе постелено.
Пилигриму намерено мерой млечной.
Хоть умрем мы как велено, но не вечно

3-я мировая, Стихи

Мы по морю моревали
На дурацком корабле,
Узнавать не успевали,
Что там с правдой на земле.
Мы рыбешек доставали
Из солёной глубины.
Если горе — горевали,
А без горя не должны.
Но тем временем на суше
На далеком берегу
Даже рыбы много суше,
Даже горе на бегу.
Мы боимся с непривычки
Новостей родной земли:
Там лисички взяли спички,
Море синее зажгли.
Мы хотели возмущаться,
Мы туда почти гребли,
Да какая правда, братцы,
И постправды не нашли.
Мы хотели для начала
Передать родне привет —
А причала, а причала,
А причала больше нет.
Вон ковчег сигналит встречный,
Капитан стоит с трубой.
Говорит, потоп не вечный,
Всё загасят — и отбой.
Не печалься, друг сердечный,
Не надейся, друг беспечный,
Чьей-то правде безупречной
Дела нет до нас с тобой.

3-я мировая, Стихи

Кто дом повешенного покинул, о том имеется мнение,
Что он мечтает теперь говорить единственно о веревках.
Что слишком долго и тяжко длилось его молчание-бдение,
Теперь прервется, и он прорвется, сначала слегка неловко,
Потом разойдется до крови-пота, зелотом станет и санкюлотом,
А в ночи, свободные от работы, всё будет рассказывать…
И вяжет, и вяжет узлы без счета, одна теперь у него забота —
Вязать и развязывать.


Вот узел морской, а вот францисканский, а вот какой-то тьмутараканский,
Веревочке, может быть, долго виться,
Куда попадешь и что пригодится —
Учись, брат, предсказывать.
А он сидит себе и не дышит, а он забрался чуть-чуть повыше,
Не по веревке, а по ступеням — наверх и в прохладу.
И мемуаров про дом не пишет,
И слышит, как сыч говорит на крыше,
Возносит пени на свет из тени, и большего и не надо

3-я мировая, Стихи

Между небом и землёю самолётик,
И не хочется, а велено хотеть.
Руку-ногу б отдал бедненький пилотик,
Чтобы только, чтобы только долететь.
 
Звезд на небе, как на дне морском, богато,
И какая будет главная твоя?
И какая тебе будет навигатор,
Чтобы только, чтобы только не змея?
 
Под какою народился ты звездою,
До какой решил подняться в вышину?
Выбирай да хоть комету с бородою,
Чтобы только, чтобы только не в войну.
 
Звезды разные рассеяны над миром,
Звезды разные вам летчикам даны.
Эти вялые с петэнова мундира,
Эти красные как форменны штаны.
 
Эта яркая — над кожею святыни,
Вифлеемская, поди да не сожжёт.
Эта тихая — над божией пустыней,
Самым тихим в мире местом, мой пилот.
 
А потом случится старая закалка,
А потом случится новая заря.
Руку-ногу очень жалко, очень жалко,
Но вот только б, но вот только б да не зря.
 
И подольше бы, а велено короче,
И не служится, а велено служить.
Ты лети себе ad astra, милый летчик,
Чтобы только, чтобы только пережить.
 
Между небом и землёю самолётик,
И не хочется, а велено хотеть.
Руку-ногу б отдал бедненький пилотик,
Чтобы только, чтобы только долететь.
 
 
(на мотив «живописца» Окуджавы, конечно! А самолеты и девушки потом — ни при чем)
3-я мировая, Стихи

Мне говорил мой деда,
Звали его Сизиф:
Главное пообедать,
Обедавший будет жив.
 
Завтрак легко пропустим,
Ужин отдай врагу,
Но даже в долине грусти
Ешь через не могу.
 
У Божьего града
Ярусов трижды три.
А ворота ада
Заперты изнутри.
 
Больно бывает, больно,
Меркнет, бывает, свет,
Но все небеса довольны,
Когда ты поешь обед.
 
Будет еще без счета
Ночей и длинных ножей.
Кто-то убил кого-то,
А мы привыкли уже.
 
Всё идёт как надо,
А ты иди и смотри.
Ибо ворота ада
Заперты изнутри.
 
Почта дойдет едва ли,
Застряла благая весть.
Но в lacrimarum valle
Не забывай поесть.
 
Не шарься в ночи по саду.
И яблоко не бери.
Ибо ворота ада
Заперты изнутри.
 
Парис поигрался с фруктом,
Но
Был тот еще результат.
Не всякому зайцу кондуктор,
Но
Не всяк неизвестный — солдат.
 
Мне говорил мой деда,
А я повторю внучку:
Просто всегда обедай
И в целом будь начеку.
 
Топай за солнцем следом,
Словно маленький Мук,
Вызубри насмерть Credo
Заместо всех наук,
 
Хочешь — гордись победой,
Хочешь — смертным полком,
Главное, пообедай.
Хоть бы и яблоком.
 
И будет тебе награда —
Получишь, так не кори.
Потому что ворота ада
Заперты изнутри.
3-я мировая, Стихи

Вот лев спускается в ров с людьми
И думает: Бог ты мой.
Мой львиный Боже, прости, пойми,
Не выбраться мне домой.
 
Ведь это ж самый ужасный зверь,
У каждого огнестрел,
Дорога в один конец в эту дверь,
Я этого не хотел.
 
Охотился, трахался я, грешил,
Природа моя такова,
Но чем я это вот заслужил —
Чтоб людям отдали льва?
 
Наверно, я не грешить бы мог,
Узнав, что значит грешить.
Но все ж мы не люди, мой милый Бог,
По ихним законам жить!
Такой вот ужас, мой львиный бог,
Как мог я предположить?
 
Ну ладно, рожок уже протрубил,
Сафари пошел отсчет.
«Кого-нибудь здесь зовут Даниил?
Я в детстве что-то на этот счет
Слыхал… Но уже забыл».
 
Ах, Аслан, Аслан, твой лик узрев,
Наверное, я пойму…
Прости меня, о небесный Лев,
И этих людей, наверно, мой Лев,
Так просто. Нипочему.
переводы, Стихи

 
Мука и гнев
Клокочут в груди, как рвота,
Слово не вытошнить —
Внутри тяготит,
не сказано.
Крысы в подполье жизни
Плодились без счёта —
Наплодили
принципов
Взамен человечья разума.
 
Мерзкими пальцами
В тебе мерзавец роется,
Всё оскверняет,
Что горит и поёт.
Отдашь за грош,
Чем честь твоя успокоится?
Любой бы
отдал,
А то бесплатно гниёт.
 
Вонючая честь-то,
Не продохнёшь, как от дыма,
Гнилью воняет,
подлостью,
дерьмом.
Приходится слушать
Что уху невыносимо,
Запускать
к себе в дом,
Кого и не звал ты в дом.
 
Забей себе горло ветром,
а мозг — бессмысленной ложью,
И кто-то с камнем в кармане
Стоит на пути твоём,
На всю голову
он
готов
Твою голову им размо́зжить,
Коль скоро голову ты
не склонишь
пред этим враньём.
 
Ведь есть же путь!
И истина есть,
и надежда!
Они взывают к тебе,
Вопят,
призывают,
орут!
И ты, стиснув зубы,
зажмурясь,
берегов
между,
Стоишь в грозовой духоте.
И ты все ещё тут.
Ты тут.
 
Как же
тяжко
в наш поганый век
Просто
называться —
честный человек.
 
+Епоха+
 
В гняв и жалба
клокочат гърдите задъхани
и тежи на езика ти
дума неказана.
На живота в долапа
се ширнали
плъхове,
заменили
с високите звания
разума…
 
С мръсни пръсти
мерзавец
в душата ти рови
и скверни това в тебе,
що пей
и гори.
Да даде за стотинка
честта си
готов е —
защо не?
— заменил би той
тор
за пари…
 
И смърди тази чест…
Денят стана
задушен;
вонят гнили души
и коварство,
и кал…
Слушаш този глас,
който не искаш да слушаш
идва този,
когото не си позовал!
 
Набий с вятър устата си,
мозъка —
с глупост,
че виж! —
оня там
в джоба си
камък държи
и се готви
главата ти
с него да счупи,
щом не бъде покорна
пред гнусни лъжи…
 
А има път!
Има истини!
Има надежди!
Те те мамят
и чакат,
и викат: —
тръгни!
Но със стиснати зъби
и свъсени вежди,
ти си още
тук —
в душните облачни дни. —
 
Колко трудно е
в нашия век
да бъдеш
честен човек!