Без рубрики

Я мыслю, ты ходил по птицам
Не чтобы их учить молиться,
А просто сам ходил учиться,
И каждый что-то объяснял.
 
Курлы-бурлы, промолвил голубь.
А-ай, добавил гриф тяжелый,
Всяк перед Богом будто голый,
Ты просто с клюва, братец, снял.
 
Уй-юй, сказал мудрец сычище,
Ты проживи хоть лет до тыщи,
Ищи Его хоть до кровищи —
Преткнешься лапками в забор.
 
Забор не повод для борения,
Поскольку Бог — живой в творении!
А ворон, слушавший в смирении,
Заметил кратко: невермор.
 
И молвил филин умудренный:
«Вот ты сегодня окрыленный,
А завтра молоньей спаленный
Или покусанный орлом.
 
И бу! Бубытие бывает
Такое, что и убивает
И лунным диском убывает,
Но всё у Бога под крылом.
Блажен, кто это осознает,
Он будет жив своим теплом.
 
Молись, короче, словно птица,
Ведь Дух на ветку не садится,
Летит, куда ему хотится,
Не вьет гнезда в пустом гробу».
 
И, возвратясь из перелеска,
Собрал собратьев брат Франческо
И рек им радостно и веско:
«Курлы-бурлы, уй-юй и бу».
Без рубрики

Почитай на коробке, чего там в составе,
Если что несъедобно — бросай по пути.
Все тяжёлое, что нам на старте доставят,
И нести для чего-то куда-то заставят —
Неужели должны мы так долго нести?


Этот хлеб несоленый, и слава и ныне,
Это автор в ему невеселой картине,
Но кому-то благая вода солона.
Не на финише я, а ещё посредине,
Но снимите уже бремена, времена


Но кому-то морская вода питьевая,
Мы слова говорили, водой запивая,
А проспавшсь хотели помыть себе рот.
Говорили о жизни — она де живая,
И течет, и течет, ничего не смывая —
Неужели и впрямь ничего не течет?


У меня есть в котомке, чего я люблю.
А чего не люблю, то еще потерплю,
Может, все же испорчены эти припасы,
Может, это не нужно к девятому часу,
Может, это сломает хребет кораблю?
А гудок уже выдан, торопят матросы,
Я пакуюсь и смертно туплю.


Это автор в картине — придуманный самый,
Сам себя рисовал на околице драмы,
Но не может и дале у всех на виду.
Это автор на выходе в залу из рамы
Говорит — это рама, отмытая мамой,
А теперь, господа, я пойду

Honfroy de Toron, Стихи

Мне хотелось верить, что вы дружили,
Что хотя бы в эту ладонь вложили
Вместо камня хлеб, и довольно хлеба —
Не воссевший справа подсядет слева,
Кто проснулся от боли, уснет без боли,
Мне хотелось верить в покой и волю.
Мне хотелось остров меж львов и лилий,
Чтоб хотя бы этот сосуд долили
До краев вином, а не чем солёным,
Чтоб не вечно пахло от рук палёным.
Мне хотелось верить, что жизнь бывает,
Даже если временно убивает.


И за этой маленькой старой верой
До сих пор хожу, принимаю меры
По ее измерению малой мерой,
На себя прикидывая размеры:
Сколько ткани жизни, на что потратить.
Кто дыру залатает и чем заплатит.
Вот и плата тебе, на заплату хватит.
В целом даже некого виноватить.
Мы бываем несчастны, разбиты, кривы.
Но везде мы жизнь, если только живы.
Скатертью дорога, и ткань отбелена,
И не ты стелил, но тебе постелено.
Пилигриму намерено мерой млечной.
Хоть умрем мы как велено, но не вечно

3-я мировая, Стихи

Мы по морю моревали
На дурацком корабле,
Узнавать не успевали,
Что там с правдой на земле.
Мы рыбешек доставали
Из солёной глубины.
Если горе — горевали,
А без горя не должны.
Но тем временем на суше
На далеком берегу
Даже рыбы много суше,
Даже горе на бегу.
Мы боимся с непривычки
Новостей родной земли:
Там лисички взяли спички,
Море синее зажгли.
Мы хотели возмущаться,
Мы туда почти гребли,
Да какая правда, братцы,
И постправды не нашли.
Мы хотели для начала
Передать родне привет —
А причала, а причала,
А причала больше нет.
Вон ковчег сигналит встречный,
Капитан стоит с трубой.
Говорит, потоп не вечный,
Всё загасят — и отбой.
Не печалься, друг сердечный,
Не надейся, друг беспечный,
Чьей-то правде безупречной
Дела нет до нас с тобой.

3-я мировая, Стихи

Кто дом повешенного покинул, о том имеется мнение,
Что он мечтает теперь говорить единственно о веревках.
Что слишком долго и тяжко длилось его молчание-бдение,
Теперь прервется, и он прорвется, сначала слегка неловко,
Потом разойдется до крови-пота, зелотом станет и санкюлотом,
А в ночи, свободные от работы, всё будет рассказывать…
И вяжет, и вяжет узлы без счета, одна теперь у него забота —
Вязать и развязывать.


Вот узел морской, а вот францисканский, а вот какой-то тьмутараканский,
Веревочке, может быть, долго виться,
Куда попадешь и что пригодится —
Учись, брат, предсказывать.
А он сидит себе и не дышит, а он забрался чуть-чуть повыше,
Не по веревке, а по ступеням — наверх и в прохладу.
И мемуаров про дом не пишет,
И слышит, как сыч говорит на крыше,
Возносит пени на свет из тени, и большего и не надо

3-я мировая, Стихи

Между небом и землёю самолётик,
И не хочется, а велено хотеть.
Руку-ногу б отдал бедненький пилотик,
Чтобы только, чтобы только долететь.
 
Звезд на небе, как на дне морском, богато,
И какая будет главная твоя?
И какая тебе будет навигатор,
Чтобы только, чтобы только не змея?
 
Под какою народился ты звездою,
До какой решил подняться в вышину?
Выбирай да хоть комету с бородою,
Чтобы только, чтобы только не в войну.
 
Звезды разные рассеяны над миром,
Звезды разные вам летчикам даны.
Эти вялые с петэнова мундира,
Эти красные как форменны штаны.
 
Эта яркая — над кожею святыни,
Вифлеемская, поди да не сожжёт.
Эта тихая — над божией пустыней,
Самым тихим в мире местом, мой пилот.
 
А потом случится старая закалка,
А потом случится новая заря.
Руку-ногу очень жалко, очень жалко,
Но вот только б, но вот только б да не зря.
 
И подольше бы, а велено короче,
И не служится, а велено служить.
Ты лети себе ad astra, милый летчик,
Чтобы только, чтобы только пережить.
 
Между небом и землёю самолётик,
И не хочется, а велено хотеть.
Руку-ногу б отдал бедненький пилотик,
Чтобы только, чтобы только долететь.
 
 
(на мотив «живописца» Окуджавы, конечно! А самолеты и девушки потом — ни при чем)
3-я мировая, Стихи

Мне говорил мой деда,
Звали его Сизиф:
Главное пообедать,
Обедавший будет жив.
 
Завтрак легко пропустим,
Ужин отдай врагу,
Но даже в долине грусти
Ешь через не могу.
 
У Божьего града
Ярусов трижды три.
А ворота ада
Заперты изнутри.
 
Больно бывает, больно,
Меркнет, бывает, свет,
Но все небеса довольны,
Когда ты поешь обед.
 
Будет еще без счета
Ночей и длинных ножей.
Кто-то убил кого-то,
А мы привыкли уже.
 
Всё идёт как надо,
А ты иди и смотри.
Ибо ворота ада
Заперты изнутри.
 
Почта дойдет едва ли,
Застряла благая весть.
Но в lacrimarum valle
Не забывай поесть.
 
Не шарься в ночи по саду.
И яблоко не бери.
Ибо ворота ада
Заперты изнутри.
 
Парис поигрался с фруктом,
Но
Был тот еще результат.
Не всякому зайцу кондуктор,
Но
Не всяк неизвестный — солдат.
 
Мне говорил мой деда,
А я повторю внучку:
Просто всегда обедай
И в целом будь начеку.
 
Топай за солнцем следом,
Словно маленький Мук,
Вызубри насмерть Credo
Заместо всех наук,
 
Хочешь — гордись победой,
Хочешь — смертным полком,
Главное, пообедай.
Хоть бы и яблоком.
 
И будет тебе награда —
Получишь, так не кори.
Потому что ворота ада
Заперты изнутри.
3-я мировая, Стихи

Вот лев спускается в ров с людьми
И думает: Бог ты мой.
Мой львиный Боже, прости, пойми,
Не выбраться мне домой.
 
Ведь это ж самый ужасный зверь,
У каждого огнестрел,
Дорога в один конец в эту дверь,
Я этого не хотел.
 
Охотился, трахался я, грешил,
Природа моя такова,
Но чем я это вот заслужил —
Чтоб людям отдали льва?
 
Наверно, я не грешить бы мог,
Узнав, что значит грешить.
Но все ж мы не люди, мой милый Бог,
По ихним законам жить!
Такой вот ужас, мой львиный бог,
Как мог я предположить?
 
Ну ладно, рожок уже протрубил,
Сафари пошел отсчет.
«Кого-нибудь здесь зовут Даниил?
Я в детстве что-то на этот счет
Слыхал… Но уже забыл».
 
Ах, Аслан, Аслан, твой лик узрев,
Наверное, я пойму…
Прости меня, о небесный Лев,
И этих людей, наверно, мой Лев,
Так просто. Нипочему.
переводы, Стихи

 
Мука и гнев
Клокочут в груди, как рвота,
Слово не вытошнить —
Внутри тяготит,
не сказано.
Крысы в подполье жизни
Плодились без счёта —
Наплодили
принципов
Взамен человечья разума.
 
Мерзкими пальцами
В тебе мерзавец роется,
Всё оскверняет,
Что горит и поёт.
Отдашь за грош,
Чем честь твоя успокоится?
Любой бы
отдал,
А то бесплатно гниёт.
 
Вонючая честь-то,
Не продохнёшь, как от дыма,
Гнилью воняет,
подлостью,
дерьмом.
Приходится слушать
Что уху невыносимо,
Запускать
к себе в дом,
Кого и не звал ты в дом.
 
Забей себе горло ветром,
а мозг — бессмысленной ложью,
И кто-то с камнем в кармане
Стоит на пути твоём,
На всю голову
он
готов
Твою голову им размо́зжить,
Коль скоро голову ты
не склонишь
пред этим враньём.
 
Ведь есть же путь!
И истина есть,
и надежда!
Они взывают к тебе,
Вопят,
призывают,
орут!
И ты, стиснув зубы,
зажмурясь,
берегов
между,
Стоишь в грозовой духоте.
И ты все ещё тут.
Ты тут.
 
Как же
тяжко
в наш поганый век
Просто
называться —
честный человек.
 
+Епоха+
 
В гняв и жалба
клокочат гърдите задъхани
и тежи на езика ти
дума неказана.
На живота в долапа
се ширнали
плъхове,
заменили
с високите звания
разума…
 
С мръсни пръсти
мерзавец
в душата ти рови
и скверни това в тебе,
що пей
и гори.
Да даде за стотинка
честта си
готов е —
защо не?
— заменил би той
тор
за пари…
 
И смърди тази чест…
Денят стана
задушен;
вонят гнили души
и коварство,
и кал…
Слушаш този глас,
който не искаш да слушаш
идва този,
когото не си позовал!
 
Набий с вятър устата си,
мозъка —
с глупост,
че виж! —
оня там
в джоба си
камък държи
и се готви
главата ти
с него да счупи,
щом не бъде покорна
пред гнусни лъжи…
 
А има път!
Има истини!
Има надежди!
Те те мамят
и чакат,
и викат: —
тръгни!
Но със стиснати зъби
и свъсени вежди,
ти си още
тук —
в душните облачни дни. —
 
Колко трудно е
в нашия век
да бъдеш
честен човек!
переводы, Стихи

Кровь заката над лесом пылает,
Словно рана на небе открыта.
Ветер крыльями в пену сбивает
Песню грусти поющее жито.
 
День измученный тихо сгорает,
Плачет ветер, навеки прощаясь…
Тихий вечер поёт-умирает
Над дорогами, в ночь возвращаясь.
 
Мы дороги себе выбираем,
А дороги людей выбирают…
Был и я тем паломником к раю,
Был идущим по миру без края!
 
Еще шаг — и добрался до края!
Путь окончен, не тянется дале.
Кем теперь окажусь я, не знаю,
Но паломником снова — едва ли.
 
И любил я, да всё разлюбил я,
Даже мамина взгляда не помню.
Всё имел я и всё позабыл я,
Где же счастье, ответит ли кто мне?
 
В одиночестве к брегу прибило —
Значит, время пребыть одиноко.
Прежде милое станет немило,
Прежде близкое станет далёко.
 
Все обеты окажутся ложью,
За любови ударами платят…
Ничего не иметь мне дороже,
Чтобы нечего было утратить.
 
Всяк источник в свой срок истекает.
Всяк огонь, что горел, догорает.
Всякий цвет, что цветёт, отцветает,
Всяк рождённый в свой срок умирает.
 
Всякий путь для двоих будет узок,
Всяка радость беременна мукой.
Да не будет же встреч и союзов,
Чтобы не было платы разлукой.
 
Вот и вовсе закат догорает,
Рана в небе почти что закрыта.
Ветер крыльями в пену сбивает
Песню грусти поющее жито.
 
+ Пътека +
 
Тъжен залез кърви над гората
като прясна отворена рана.
С тъжен ромон звъни на житата
светозарната сребърна пяна.
Умореният ден догорява,
плаче вятърът — сбогом навеки!
Свечерява сега, свечерява
над смълчаните бели пътеки.
Всеки своя пътека си има,
всяка бърза и търси човека…
И аз имах пътека любима,
и аз някога имах пътека!
Още крачка — и ето го края! —
Извървяна е тя, извървяна…
Какво с мене ще стане, не зная,
но едва ли пак пътник ще стана!
Много мили неща аз разлюбих,
дори погледа кротък на мама.
Имах всичко… и всичко загубих —
няма щастие, щастие няма!
Сам да бъдеш — така по-добре е,
нищо в нашите дни не е вечно!
И най-милото ще отмилее,
и най-близкото става далечно.
Всяка клетва е само измама,
всяка нежност крий удари груби. —
Нека никога нищичко няма,
за да няма какво да се губи.
Всеки огън гори-догорява,
никой извор во век не извира.
Туй, което цъфти — прецъфтява,
туй, което се ражда — умира.
Всеки друм става тесен за двама,
всяка радост е бременна с мъка.
Нека никога срещи да няма,
за да няма след тях и разлъка.
…Догорелия ден над гората
нека само кърви като рана…
Нека тъжно звъни на житата
светозарната сребърна пяна…