3-я мировая, Стихи

Мне говорил мой деда,
Звали его Сизиф:
Главное пообедать,
Обедавший будет жив.
 
Завтрак легко пропустим,
Ужин отдай врагу,
Но даже в долине грусти
Ешь через не могу.
 
У Божьего града
Ярусов трижды три.
А ворота ада
Заперты изнутри.
 
Больно бывает, больно,
Меркнет, бывает, свет,
Но все небеса довольны,
Когда ты поешь обед.
 
Будет еще без счета
Ночей и длинных ножей.
Кто-то убил кого-то,
А мы привыкли уже.
 
Всё идёт как надо,
А ты иди и смотри.
Ибо ворота ада
Заперты изнутри.
 
Почта дойдет едва ли,
Застряла благая весть.
Но в lacrimarum valle
Не забывай поесть.
 
Не шарься в ночи по саду.
И яблоко не бери.
Ибо ворота ада
Заперты изнутри.
 
Парис поигрался с фруктом,
Но
Был тот еще результат.
Не всякому зайцу кондуктор,
Но
Не всяк неизвестный — солдат.
 
Мне говорил мой деда,
А я повторю внучку:
Просто всегда обедай
И в целом будь начеку.
 
Топай за солнцем следом,
Словно маленький Мук,
Вызубри насмерть Credo
Заместо всех наук,
 
Хочешь — гордись победой,
Хочешь — смертным полком,
Главное, пообедай.
Хоть бы и яблоком.
 
И будет тебе награда —
Получишь, так не кори.
Потому что ворота ада
Заперты изнутри.
3-я мировая, Стихи

Вот лев спускается в ров с людьми
И думает: Бог ты мой.
Мой львиный Боже, прости, пойми,
Не выбраться мне домой.
 
Ведь это ж самый ужасный зверь,
У каждого огнестрел,
Дорога в один конец в эту дверь,
Я этого не хотел.
 
Охотился, трахался я, грешил,
Природа моя такова,
Но чем я это вот заслужил —
Чтоб людям отдали льва?
 
Наверно, я не грешить бы мог,
Узнав, что значит грешить.
Но все ж мы не люди, мой милый Бог,
По ихним законам жить!
Такой вот ужас, мой львиный бог,
Как мог я предположить?
 
Ну ладно, рожок уже протрубил,
Сафари пошел отсчет.
«Кого-нибудь здесь зовут Даниил?
Я в детстве что-то на этот счет
Слыхал… Но уже забыл».
 
Ах, Аслан, Аслан, твой лик узрев,
Наверное, я пойму…
Прости меня, о небесный Лев,
И этих людей, наверно, мой Лев,
Так просто. Нипочему.
переводы, Стихи

 
Мука и гнев
Клокочут в груди, как рвота,
Слово не вытошнить —
Внутри тяготит,
не сказано.
Крысы в подполье жизни
Плодились без счёта —
Наплодили
принципов
Взамен человечья разума.
 
Мерзкими пальцами
В тебе мерзавец роется,
Всё оскверняет,
Что горит и поёт.
Отдашь за грош,
Чем честь твоя успокоится?
Любой бы
отдал,
А то бесплатно гниёт.
 
Вонючая честь-то,
Не продохнёшь, как от дыма,
Гнилью воняет,
подлостью,
дерьмом.
Приходится слушать
Что уху невыносимо,
Запускать
к себе в дом,
Кого и не звал ты в дом.
 
Забей себе горло ветром,
а мозг — бессмысленной ложью,
И кто-то с камнем в кармане
Стоит на пути твоём,
На всю голову
он
готов
Твою голову им размо́зжить,
Коль скоро голову ты
не склонишь
пред этим враньём.
 
Ведь есть же путь!
И истина есть,
и надежда!
Они взывают к тебе,
Вопят,
призывают,
орут!
И ты, стиснув зубы,
зажмурясь,
берегов
между,
Стоишь в грозовой духоте.
И ты все ещё тут.
Ты тут.
 
Как же
тяжко
в наш поганый век
Просто
называться —
честный человек.
 
+Епоха+
 
В гняв и жалба
клокочат гърдите задъхани
и тежи на езика ти
дума неказана.
На живота в долапа
се ширнали
плъхове,
заменили
с високите звания
разума…
 
С мръсни пръсти
мерзавец
в душата ти рови
и скверни това в тебе,
що пей
и гори.
Да даде за стотинка
честта си
готов е —
защо не?
— заменил би той
тор
за пари…
 
И смърди тази чест…
Денят стана
задушен;
вонят гнили души
и коварство,
и кал…
Слушаш този глас,
който не искаш да слушаш
идва този,
когото не си позовал!
 
Набий с вятър устата си,
мозъка —
с глупост,
че виж! —
оня там
в джоба си
камък държи
и се готви
главата ти
с него да счупи,
щом не бъде покорна
пред гнусни лъжи…
 
А има път!
Има истини!
Има надежди!
Те те мамят
и чакат,
и викат: —
тръгни!
Но със стиснати зъби
и свъсени вежди,
ти си още
тук —
в душните облачни дни. —
 
Колко трудно е
в нашия век
да бъдеш
честен човек!
переводы, Стихи

Кровь заката над лесом пылает,
Словно рана на небе открыта.
Ветер крыльями в пену сбивает
Песню грусти поющее жито.
 
День измученный тихо сгорает,
Плачет ветер, навеки прощаясь…
Тихий вечер поёт-умирает
Над дорогами, в ночь возвращаясь.
 
Мы дороги себе выбираем,
А дороги людей выбирают…
Был и я тем паломником к раю,
Был идущим по миру без края!
 
Еще шаг — и добрался до края!
Путь окончен, не тянется дале.
Кем теперь окажусь я, не знаю,
Но паломником снова — едва ли.
 
И любил я, да всё разлюбил я,
Даже мамина взгляда не помню.
Всё имел я и всё позабыл я,
Где же счастье, ответит ли кто мне?
 
В одиночестве к брегу прибило —
Значит, время пребыть одиноко.
Прежде милое станет немило,
Прежде близкое станет далёко.
 
Все обеты окажутся ложью,
За любови ударами платят…
Ничего не иметь мне дороже,
Чтобы нечего было утратить.
 
Всяк источник в свой срок истекает.
Всяк огонь, что горел, догорает.
Всякий цвет, что цветёт, отцветает,
Всяк рождённый в свой срок умирает.
 
Всякий путь для двоих будет узок,
Всяка радость беременна мукой.
Да не будет же встреч и союзов,
Чтобы не было платы разлукой.
 
Вот и вовсе закат догорает,
Рана в небе почти что закрыта.
Ветер крыльями в пену сбивает
Песню грусти поющее жито.
 
+ Пътека +
 
Тъжен залез кърви над гората
като прясна отворена рана.
С тъжен ромон звъни на житата
светозарната сребърна пяна.
Умореният ден догорява,
плаче вятърът — сбогом навеки!
Свечерява сега, свечерява
над смълчаните бели пътеки.
Всеки своя пътека си има,
всяка бърза и търси човека…
И аз имах пътека любима,
и аз някога имах пътека!
Още крачка — и ето го края! —
Извървяна е тя, извървяна…
Какво с мене ще стане, не зная,
но едва ли пак пътник ще стана!
Много мили неща аз разлюбих,
дори погледа кротък на мама.
Имах всичко… и всичко загубих —
няма щастие, щастие няма!
Сам да бъдеш — така по-добре е,
нищо в нашите дни не е вечно!
И най-милото ще отмилее,
и най-близкото става далечно.
Всяка клетва е само измама,
всяка нежност крий удари груби. —
Нека никога нищичко няма,
за да няма какво да се губи.
Всеки огън гори-догорява,
никой извор во век не извира.
Туй, което цъфти — прецъфтява,
туй, което се ражда — умира.
Всеки друм става тесен за двама,
всяка радост е бременна с мъка.
Нека никога срещи да няма,
за да няма след тях и разлъка.
…Догорелия ден над гората
нека само кърви като рана…
Нека тъжно звъни на житата
светозарната сребърна пяна…
Стихи

Почему они так прекрасны, хотя и смертны,
Все процессы, кроме процессов распада, инертны,
 
Расцветать так долго, зато засыхать так скоро,
Толку как в стихах, понавыросших у забора.
 
Бесполезен, как роза, и я подрезаю розы,
Забирай, читатель, рифму: грядут морозы.
 
Понимаю, зачем когда-то профессор Толкин
Взял и выдумал вечных эльфов, но мало толку,
 
Все равно получилась резня, насилье и старость,
И от юности мира опять немного осталось,
 
Только вечная жизнь, о которой мы все не знали,
И неверимый танец холодных универсалий,
 
И цветы Персефоны, которые снова и снова
Подымаются из земли по весеннему зову —
 
Это Божий код, который не всяк считает,
И ходящий по кругу пони круги считает,
 
И творенья мы просто шапочка, не венец,
Но твоя рука настоящая под конец.
ерунда, Стихи

Все же помнят анекдот, как Михалков помер и пошел в рай, по пути набросав райский гимн, а когда его не пустили и скинули в ад, он в полете успел как надо поменять слова? Вот думал я, чего же мне это напоминает, так вот же оно! Случай моего любимого Клоделя, великого академика и человека-памятника, который в том же стиле сумел вовремя перековаться и переделать оду марешалю в оду генералу. Ну и невозможно стало удержаться… Причем даже не пришлось ничего придумывать, вот красота-то в чем. Просто посмотреть в Клоделевский текст, сперва в один одним глазом, потом в другой (другим глазом).
 
1-й пошел! 1940.
 
Союз нерушимый с арийскою кровью
Сплотила навеки отчизна моя!
Над Францией бедной склонившись с любовью,
Наш маршал из грязи поднимет ея!
Славься, о Франция наша несчастная,
Дочь Сен-Луи и Петена слегка!
Партия фюрера руку подаст тебе,
К жизни нас выведет эта рука!
 
2-й пошёл! 1944.
 
Союз нерушимый с любимыми Томми
Сплотила отчизна неделю назад!
Довольно ей трупом лежать на соломе,
Ее воскресит всеизвестный солдат!
Славься, о Франция наша прекрасная,
Матерь де Голля и много кого!
Он генеральскую руку подаст тебе,
Не унывай, обопрись на него!
Стихи

Ты зачем такой прибитый миленький ты мой
Ты зачем такой убитый миленький ты мой
Дай-ка я тебя отковыряю Господи с креста
Дай скульптуру изваяю, называется Пьета.
Ох красивая какая, мир спасает красота.
 
Дай-ка я тебя в кроватку положу или куда.
Спи спокойно, долго, сладко, остальное суета.
В свою честную гробницу хоть оно запрещено
Но добьюсь чего добиться — все же можненько оно
 
Дай-ка я твою кровищу всю себе сцежу в Грааль
Дай-ка я сто раз и тыщу расскажу как было жаль
Дай-ка я тебя прикрою плащаницей или чем
Дай-ка я тебя героем назову, а то зачем.
 
Дай-ка я тихонько выйду нынче ночью в этот сад.
Там наверно будет видно, или слышно наугад.
Дай-ка я закрою двери от того что сам не свой
Дай-ка я опять поверю что ты всё-таки живой
Без рубрики, Стихи

Апостол Иуда носит крестик из лунного камня.
Искал на Луне себе дерево, и там его нет, и там нет.
Хотел себе крестик из древа, из крестного лунного древа,
Но нет там иудина древа, ни справа нету, ни слева.
А камень есть, на луне каждый камень ведь лунный.
На камне сем и построят твой храм au claire de la lune.
Тебя нарекут, мон ами, Пьеро, и кто бы тебе одолжил перо, продал бы за лунное серебро,
Пока убывает Фортуна.
3-я мировая, Стихи

У всех свои способы не сдвинуться намертво крышей.
Некоторые например залезают куда-то повыше.
 
Смотрят оттуда на мир, как грифы, сычи или голуби,
Думают — а под одеждой мы все одинаково голые.
 
Другие смотрят в кино, как зомби встают из паркета,
Потому что у них хотя бы паркетов нету.
Насчет зомби это не точно. Но паркетов воистину нету.
 
А некоторые например ходят в церковь.
Это вроде такая калибраторов сверка.
 
Да разве же кормят грудью в возрасте оном,
Вздыхает женщина, глядя на икону.
 
Чего это они едят, не морскую ли свинку,
Поражается мальчик, откидываясь на спинку.
 
Хорошо, когда в церкви есть скамейки о спинках и ножках.
Но зачем же дьявол с лица как наша бульдожка.
 
А зачем это голубь, вздыхает зоозащитник невинный,
Ведь ясно же, что это должна быть птица Афины.
 
Да разве же так головы рубят, привет,
Вздыхает ветеран двадцати пяти лет.
 
А потом его бурно начинает тошнить,
Ему, верно, организм хочет что-то объяснить.
 
Да, бывает, взирает на чьи-то мощи чья-то мать,
У всех есть время жить и время умирать.
 
Это называется утешение искусством.
Потыкаешься в мир, а в нем и не пусто.
 
Всё-то в нем было, всё-то в нем пролетело,
А вдруг и до нас есть на небе какое-то дело.
 
И все они, домолившись остановимо,
Выходят из храма в свою летнюю зиму.
 
И, пробежав по зимнему лету через замерзшую реку,
Прячутся выдыхать в ожидании жизни будущего века.
Drei Kameraden, Стихи

I
Все ребята пошли на диплом адвоката,
Только не Петер — его опрокинул ветер.
 
Все ребята пошли поискать себе брата,
Только не Лени — ей завезли привидений.
 
Все ребята пошли распевать кантаты,
Только не Вальтер — у него порвался бюстгальтер.
Думал, что эго альтер, а оно оказалось не альтер.
 
Все ребята пошли собирать опята,
Только не Анна — она ведь была незванна.
 
Все ребята пошли освящать, что свято,
Только вот не я: церковь была не моя.
 
II
Все ребята пошли тусоваться куда-то,
Только не Эрна: ее ее пустили, наверно.
 
Все ребята пошли избегать расплаты,
Только не Эльфрида: по ней была панихида.
 
Все ребята пошли поиграть в солдаты,
Только не Эрих Мария: у него теперь игры другие.
 
Все ребята пошли поиграть в пиратов,
В Эдельвейса пиратов, а то им все маловато,
Только не ты — тебя повинтили менты.