У всех свои способы не сдвинуться намертво крышей.
Некоторые например залезают куда-то повыше.
Смотрят оттуда на мир, как грифы, сычи или голуби,
Думают — а под одеждой мы все одинаково голые.
Другие смотрят в кино, как зомби встают из паркета,
Потому что у них хотя бы паркетов нету.
Насчет зомби это не точно. Но паркетов воистину нету.
А некоторые например ходят в церковь.
Это вроде такая калибраторов сверка.
Да разве же кормят грудью в возрасте оном,
Вздыхает женщина, глядя на икону.
Чего это они едят, не морскую ли свинку,
Поражается мальчик, откидываясь на спинку.
Хорошо, когда в церкви есть скамейки о спинках и ножках.
Но зачем же дьявол с лица как наша бульдожка.
А зачем это голубь, вздыхает зоозащитник невинный,
Ведь ясно же, что это должна быть птица Афины.
Да разве же так головы рубят, привет,
Вздыхает ветеран двадцати пяти лет.
А потом его бурно начинает тошнить,
Ему, верно, организм хочет что-то объяснить.
Да, бывает, взирает на чьи-то мощи чья-то мать,
У всех есть время жить и время умирать.
Это называется утешение искусством.
Потыкаешься в мир, а в нем и не пусто.
Всё-то в нем было, всё-то в нем пролетело,
А вдруг и до нас есть на небе какое-то дело.
И все они, домолившись остановимо,
Выходят из храма в свою летнюю зиму.
И, пробежав по зимнему лету через замерзшую реку,
Прячутся выдыхать в ожидании жизни будущего века.