Стихи

Мальчик-сирота говорит своей маме:
— Помоги, родная. Что станется с нами?
Башня высока, а мы слабы и малы.
Страшно мне, да лишь бы страшнее не стало,
Утекает жизнь, как сквозь дырочки в сите…
Мама тихим ветром отвечает: бегите.
 
— А куда бежать, если пленник душою?
Вдруг там все как здесь, только вовсе чужое?
Что нас ждёт снаружи от мира и люда?
Мама шумом ночи отвечает: отсюда.
 
— Кто же нам поможет дышать по дороге,
Кто направит верно и разум, и ноги,
Скажет, из какого мы станем народа,
Устоять поможет в прибое свободы,
Кто не даст упасть под напором свободы?
 
Небо не подбодрит ни словом, ни взглядом…
Мама током крови отвечает: я рядом.
Honfroy de Toron, ерунда, Стихи

I

Сеньор де Монлор,
Известный трувор,
К несчастью, не миллионер,
Владелец кольчуги,
Коня и мечуги,
Решил посетить Утремер.

Место купил у пизанцев на судне,
Божьих паломников трудные будни
Кое-как вынес, бранясь и тоскуя —
Черствый сухарник и качку морскую,  
И, в сотый раз победив тошноту,
Вышел на берег в Акконском порту.
Рядом –
Его дестриер захудалый,
Сзади –
Его экюйе разудалый
Тащит на берег его барахло:
Узел с бельем, копьецо и седло.

II

Сеньор де Монлор,
Известный трувор,
Немедля запродал свой меч
Короне на год —
Как все, за пятьсот, —
В намеренье головы сечь.

«Но прежде, —
Клянется он у алтаря, —
Я эти деньжата
Потрачу не зря!
Уж коль я паломником
Стал неспроста,
Сперва я объеду
Святые места!»

И, оценивши святыни столицы,
Он к коннетаблю пошел отпроситься.
«Однако ж, — сказал де Монлор Лузиньяну, —
Хочу побывать я и за Иорданом!
Я буду верблюжье
Вкушать молоко,
Отведаю местные блюда,
На Мертвое море скатаюсь легко
И львиную шкуру добуду!»

III

Вьется в пустыне
Ужасный хамсин.
Мчит по пустыне
Какой-то кретин.
В мыле его дестриер захудалый,
Следом чуть жив экюйе разудалый –
В эту погодку в районе Керака
Добрый хозяин не спустит собаку!

Вот наконец перед ним и Керак.
Путник сползает с седла кое-как:
«Будьте любезны, я гость ваш и рыцарь!
Выдайте, сударь, чего освежиться –
Воду — коню, господину – винца,
Оруженосцу – бульон от яйца!»

Мил и приветлив сеньор молодой,
Щедро поит и вином, и водой,
В залу зовет в ожиданье обеда,
Всех развлекает учтивой беседой.

IV

Вдруг крестоносец воскликнул: о Боже! –
В залу вошел сарацин чернорожий!
И, воздавая Аллаху хвалу,
Нагло направился прямо к столу!

Тут у Монлора в глазах помутилось,
И с перегрева бедняге примстилось,
Будто арабы везде и кругом:
Рядом,
В дверях,
За столом,
Под столом,
И на лицо они все как один:
Здесь сарацин…
И там сарацин…
Каждый Аллаху хвалу воздает,
Всех их бесстрашный Монлор перебьет!

Сеньор де Монлор,
Известный трувор,
Хватает могучей рукой
Мечугу свою,
Роняя скамью,
Крича «Дье ло волт» и «Аой»!

— Спокойно, — вмешался сеньор молодой, —
Мой гость сей сириец известный!
В таможне Марона он ставленник мой,
Чиновник почтенный и честный.
За что и под Акрой три плуга земли
Весьма по заслугам к нему перешли.
Приехал ко мне он с отчетом,
Его принимаю с почетом.

Сеньор де Монлор,
На глупости скор,
Чертей поминает три тыщи,  
И, красный как рак,
Покидает Керак,
Со злости проливши винище:
«Там, где наделы дают бусурманам,
Я ни на миг оставаться не стану!»

V

Веет в пустыне
Хамсин многодневный.
Едет в пустыне
Надутый и гневный
Потный, усталый
Франк из-за моря –
Спать ему светит
Под кустиком вскоре.

Еле идет
Его конь захудалый,
Бычит
Его экюйе разудалый
И размышляет, не будь он дурак,
Как бы сбежать и наняться в Керак.

* * *

Примечание об авторе и историческая справка

Автор этого иронического лэ, трансиорданский трувор, известный под прозвищем «Марешаль д’Утрежурден», — фигура в своем роде уникальная. О нем доподлинно известно, что он пользовался покровительством Онфруа IV, графа де Торон и впоследствии князя Трансиордании, который помимо прочего приходился ему крестным отцом: так называемый «Марешаль» происходил из семьи иерусалимских иудеев. Унаследовав отцовский бизнес – барышничество, что в дальнейшем и послужило основой его иронического прозвища – он довольно скоро прогорел и решил начать новую жизнь за пределами еврейских кварталов, в широком мире. С этой целью он порвал со своей семьей и крестился, приняв имя Жак, хотя злые языки постоянно поминали ему иудейское происхождение и то, что до совершеннолетия его звали Шмуэль бен-Якуб. Новоиспеченный христианин нашел приют в Трансиордании, под эгидой молодого графа, покровительствовавшего молодому выкресту, который в свою очередь расплачивался с ним своим творчеством, неизменно высоко о нем отзываясь и восхваляя его и впрямь превосходные личные качества.

«Марешаль д’Утрежурден», несомненно, один из талантливейших сатириков Святой Земли, как ему свойственно, рисует франков из-за моря неотесанными, глупо напыщенными и несведущими в местных делах и обычаях. На контрасте создаются образы пуленских баронов – неизменно куртуазных, сдержанных и разумных, полная противоположность заморским гостям, что, несомненно, отражает бытовавшие в обществе Утремера тенденции и постоянный конфликт интересов «пулен против крестоносца».

Поэму достаточно легко исторически атрибутировать. Действие ее, без сомнения, происходит в период между 1183 годом, когда молодой сеньор Трансиордании получает ренту с таможни Акры и Марона вместе с рукой королевской сестры и вплотную занимается делами таможни, и началом 1187 года, когда перед лицом крупной военной угрозы король Ги де Лузиньян созывает арьер-бан. К этому пятилетнему периоду, несомненно, относится и создание произведения – дальнейшая политическая обстановка уже настолько изменилась, что насмешки над франками из-за моря стали попросту невозможны, а арабская угроза королевству слишком велика. Кроме того, Трансиордания была утрачена в 1189 году, и следы Марешаля теряются сразу после взятия Керака в ноябре 1189 эмиром Сад ад-Дином Кумшаба. Нам остается только гадать о дальнейшей судьбе этого самобытного таланта.
 
 
 

Стихи

Мы такие выросли, а всё-про-всё помним.
И когда нас били ни за что — помним.
И когда нас били за пустяк — помним.
И когда мы были не свои — помним.
 
И когда свобода не о нас — помним.
И когда в подушку по ночам — помним.
И когда ты маленький никто — помним.
Как же быть ребёнком тяжело! Помним.
 
Мы давно оттуда далеко. Живы.
С Вавилонской башни убежав — живы.
Очень трудный был побег, но мы живы.
Башня рухнула давно, а мы — живы.
 
По осколкам мощно разнесло башню.
Не задетых в сердце среди нас нету.
Вынимай осколок, что с собой носишь.
Поглядим, что можно из него сделать.
 
Можно вырезать на нем цветы, листья.
Можно им дробить зерно — мука будет.
Можно выбросить его к чертям в реку —
Это прочего трудней, но ты поверь: стоит.
 
Лишний груз не нужен тем, кому идти в горы.
По воде пойдут круги, а нам с тобой — в горы.
По воде пройдут круги — и станет гладь скоро.
Ты научишься прощать, когда кругом — горы.
Стихи

Счастье бывает разное:
Жидкое, газообразное,
Преходящее, присносущее,
В холода непременно теплущее,
В жару неизменно прохладное,
Одинокое, общее, стадное,
 
Личное и коллективное,
Состязательное, неспортивное,
Незаметное и непостыдное,
И завидное, и незавидное,
Счастье позднее, счастье раннее,
И поди ещё вычисли, выдели,
Кому счастья счастливее выдали
И какое иных невозбранее.
 
В общем, счастье бывает всякое.
Однозначное и двоякое.
И какого мы в жизни не видели.
Но особо мы в перечне выделим
Счастье жизни с хорошей собакою.
Chretien de Troyes, Honfroy de Toron, Стихи

Я не боюсь. Вернее, я боюсь,
Но не настолько, чтобы отказаться
От этих вот платанов под дождём,
От запаха тревоги и дороги
И от надежды любящих меня,
Что человек идущий не преходит,
А всё идёт, покуда не придёт.
 
Я виноват уж тем, чем виноват
На свете чуть не всякий: страхом жизни
От страха смерти. А ещё — тобой:
Ты часть моей вины, поскольку любишь,
А значит, каждой раною своей
Я и тебе невольно кровь пускаю.
 
Но у меня однако ж есть секрет.
Ради него родился я на свет.
 
Да, я родился, чтобы рассказать
В стомиллионный раз все ту же правду,
Рассказанную лучше до меня,
Но по-иному, на других наречьях:
Про нашу очень маленькую жизнь,
В которой столько жизней проживаем,
Про текст ее, озвученный в контексте,
Растянутый на эры Шестоднев
Творенья наших жизней, в завершенье
Вплетенных идеально в полотно
Единой вечно юной красоты.
Поверь мне, я писатель, я-то знаю,
Как строится достойный быть сюжет.
Внутри все спутано, снаружи — нет.
 
И, выпрямляя по пути маршрут,
Плывёт кораблик в направленье дома,
Где так давно и нестерпимо ждут,
Где каждый вечер смотрит с волнолома
Во мглу воды, немножечко грустя,
Терпенье, веры старшее дитя.
Стихи

Путник, скользнувший мимо
Взглядом поверх имён, —
Каждый из них любимым
Был, и любил и он.
 
Тот, кто уснувших будит,
С лампой до срока бдит:
Спи, ещё время будет,
Вам ещё предстоит
 
Днём, где никто не плачет,
Спорить в слезах о том,
Дорого ли оплачен
Обетованный дом,
 
Все, что мы здесь имели,
Все, что ты так любил —
Море в конце туннеля
И никаких могил.
Honfroy de Toron, Стихи

Что ж, поживем до самой смерти,
А смерть придет – и с ней сживемся
Упрямым светиком под крышкой
Светильника под мерным снегом.
Дороже мира только мы.
 
И мир берет нас и влечет нас,
Присваивая, принимая,
Вынашивая в теплом теле,
Чтоб разродиться наконец,
И это знанье, что однажды
Мир мягко вытолкнет наружу,
Присуще нам, как слух и зренье,
И так же страшно без него.
 
Послушай, нас роднит не опыт
Греха, не в нем мы вечно братья:
Но разделенного страданья
Бесценный опыт – то есть плакать
О брате, плача о себе,
И о себе — о брате плача.
 
Вот помнишь, как далекой Пасхой
Я рассказал тебе о горе
И, увидав, что ты заплакал,
Тебе навеки братом стал.
А о святом и обделенном,
От нас с тобою отделенном
Пустынею восьми веков,
Не плакать стоит, а… не стоит,
Он сам себя в руках покоит,
Достигнув дальних берегов:
Себя донес – и был таков.
 
Внутри себя никто не скрылся
От каждого, кого забыли,
От каждого, кого убили
Словами, мыслью или делом, 
А то — неисполненьем долга,
Чьи слезы уходили в землю
И восходили к небесам.
Но на своих похоронах
Благое дело – посмеяться:
Так весел мир, не только горек,
Смешнее ж мира только мы.
 
Пришел, увидел, проиграл.
Не страшно. Все мы проиграем
В свой должный срок, но важно только,
Что мы осмелились играть,
И было весело, мой милый.
Honfroy de Toron, Стихи

 
— Это ночь или просто темно?
— Вероятно, и то, и другое.
Не смотри, моя радость, в окно.
Нет, не страшно, нас всё-таки двое.
 
Избавляет от страха второй,
Хоть на небе ни света, ни слова.
— Но зато на полнеба горой
Поднимается страх за второго.
 
— Вечер стоит грядущего дня.
Мúнут тени — и радости тоже.
И отнимут тебя у меня,
Но останется памятью кожи
Твоя близость, родное тепло.
Не спасло, но во тьму не ушло.
 
— Хоть рисковое дело — вдвоём,
Ты зовёшь его долей благою.
— Это боль или просто живём?
— Вероятно, и то, и другое.
 
Но катúтся вперёд, как прибой,
Длинный свет, что отброшен тобой.
ерунда, Стихи

История про традиционные ценности вдруг. Среди чудовищных чудовищ.
Было такое чудище-юдище из бестиария именем бонакон (боннакон), встречалось еще у Плиния и у Аристотеля в заметках, обитало во Фракии (как раз где мы сейчас обитаем). Не буду я про него писать подробно, кому надо, вы посмотрите, там такое про него можно узнать! Об особенностях его самозащиты и тд… В общем, огнеметом срет он врагам в морду брандспойтом, чем и прославился с древних времён до наших дней. 
А еще всем известен Тараск — вернее, Тараска, La Tarasque, панцирный дракон(ша) из Рона, терроризировавшая город Тараскон, куда она приплыла явственно из Средиземки и была укрощена св. Марфой самолично. И вот автор Золотой Легенды нам наконец сообщил истину о ее родословии: она была плодом союза левиафана(ши) и, собственно, бонакона, где-то на фракийских берегах оной левиафаншей встреченного. В связи с чем родилась сегодня у нас очень, очень грустная история. Вот и она.
 
Как приехал в Тараскон
Огроменный бонакон.
Бонакон, Бонакон Бонаконович!
Стал по улицам ходить,
По-фракийски говорить:
Отдавайте-ка мне, люди, мою деточку —
А не то я вас залью нечистотами!
 
Тарасконцы весьма испугалися,
По домам, по церквям поховалися.
Только доблестная Марфа из Вифании
На Иисуса возложила упование,
Наполняла фимиамом кадило,
К бонакону из дверей выходила:
Как ты смеешь тут гулять,
На все улицы вонять,
Бонакон, бонакон, бонаконище?
Не боимся мы его,
Аромата твоего:
Мы его одолеем каждением!
Вот последнее тебе предупреждение!
 
Тут заплакал бонакон-бонаконище,
Бестиарное страшило-беззаконище:
— Уж ты доблестная Марфа из Вифании!
Раздели мои отцовские страдания!
Свою дочку я считай и не видывал,
Всем семейным я чудовищам завидовал.
Утащила ее мать-левиафаница,
Разлучила нас с дитем — с нее станется!
 
Пожалела его Марфа святая:
Хоть и чудище, а жизнь непростая!
Погоди, говорит бонакону.
Нету в мире такого закону,
Чтоб могла злодейка-мать
Все семейство разлучать —
Вот же скверная левиафаница!
Ей ведь сам Господь однажды
Говорил: бросай-ка блажь ты,
Закуси-ка ты лучше Ионою!
 
Подождал бонакон возле храма,
Опсасаясь хватить фимиама,
Четверть часа протекла —
Чу, звонят колокола,
И выходит к нему Марфа с тарасконцами.
И держит отважная Марфа
Поводочек из синего шарфа,
А на этом поводочке
Провожает к папе дочку —
Свою верную Тараску шестилапую:
Познакомься, мой дружок, с рОдным папою!
 
Так родные наконец-то встречаются,
И на этом наша сказочка кончается.
Кто добрался до конца —
Оцени талант певца,
Заплати ему чеканной монетою.
А кто дурное слово скажет —
Того точно Бог накажет
И блаженный Иаков Ворагинский.
Без рубрики, Стихи

Не за Эвридикой,
Не за Энкиду —
В этой тьме великой
За тобой иду.
Сякнет в лампе масло,
Иссякаю я.
Гори-гори ясно,
Свет-любовь моя.
Чтобы не погасло
В этой толще лет —
Выйдет в лампе масло —
Ты мне будешь свет.
В этом тёмном месте
Странен огонёк.
Выйдем только вместе,
Выйдем, мой дружок.
И под взглядом Бога
Сядем, я да ты,
Где шумит дорога,
Где шуршат листы.
 
Сядем отдохнуть.
Посидим — и в путь.