Вы, кто пестованьем чад сильно озабочен,
Знайте, ждут их бремена, тягостные очень.
Слаб, кто с детства без забот рос под кровом отчим!
Так поведал мне мудрец – не чета всем прочим.
Если сызмальства не знал отрок испытаний,
Вырастет изнеженным, не снесет страданий.
Позаботьтесь же, отцы, о сынах заране,
Чтоб готовы были те к жизненной ко брани.
Се, Всевышнего закон: неминуча плата.
Кто проводит каждый день праздно и богато,
Сытно ест и сладко пьет, чужд любой утраты,
Тот познает горечь мук, как Нерон когда-то.
Ибо сказано для всех, не бывать иначе:
Кто изнежен в юности, в зрелости восплачет.
Тот, кто нежит отрока, враг его удаче,
Он вредит и отроку, и себе тем паче.
Знаем мы таких юнцов, кто же их не знает:
Разодетый в куний мех, вот он выступает,
И молитвы наизусть в жисть не прочитает,
Окромя родной глуши в мире не бывает.
Но с годами постарев, жизни не научен,
Сменит наш глупец меха на мешок колючий,
Без даров и ремесла, холодом измучен,
Жизнь свою закончит он на навозной куче.
А баронским сыновьям средь привычек главных
Полагается, меньшим с бо́льшими на равных,
Все удары выносить, и труды подавно,
Чтобы после на войне выступать исправно.
Тот в епископы пойдет, но босым в ученье,
Хоть красив как Ганимед, ходит во смиренье.
Правит за столом другой рыцарям служенье,
Третий биться учится до изнеможенья.
А иного в полевой лагерь жизнь заносит,
Утром камни носит он, в полдень сено косит,
В караул идет в ночи, отдыха не просит,
Иль молитвы ко Творцу горькие возносит.
Но в Милане я знавал некоего мужа:
Был он знатен и богат, и разумен дюже.
Он в суждениях бежал помысла досужа
И тщеславием пустым брезговал к тому же.
Двух сынов он породил и любил их равно,
Оба были неглупы, оба благонравны,
Только скупость отчая их вела исправно
По дороге горестей, к тяготам бесславным.
Старший сын, что с юных лет отдан был учиться,
Привыкал, что долг его рано пробудиться,
Тощим волком пошнырять и добыть потщиться
Пищу для щенят своих, для своей волчицы.
Отсидевши свой урок на скамейке школьной,
За добычей он бежит вольно ли, невольно:
Ибо тот, кто мешкает, как сие ни больно,
Насыщаться вынужден звоном колокольным.
Если к клирику судьба благосклонна будет,
Сытный для товарищей завтрак он добудет,
Всяк кормильца восхвали́т, всякий не осудит,
Только скурвились, увы, в мире нынче люди!
Нынче клирику в питье дождик подобает,
Вместо булки он в нужде корку потребляет,
Хоть улыбкой, как Парис, наш школяр сияет,
А глаза как два луча стены проницают.
Как насытить организм этой жалкой дрянью?
Можно есть подобное разве в покаянье.
Чем угодно поручусь я без колебаний –
Трапезуют посытней толстые крестьяне!
Нет у клириков ни слуг, ни столов накрытых,
Скатертей, и блюд, и чаш, до краев налитых!
А на хорах распевать – все же дело сытых,
Тех, чьи мясом рыночным животы набиты!
Вот он возвращается с улиц, не с базара,
Ни кусочка не принес, даже корки старой,
Даже воду из реки не добыл он даром –
И в награду на него сыплются удары.
После трапезы такой, зубы собирая,
В школу вновь плетется он, шишки растирая,
Там учитель ждет его, хмуро полагая,
Что Донат им вызубрен от конца до края.
Тростью пальцы отобьет, приумножив раны,
Тело розга раскровит, что отнюдь не странно,
Школа – место для битья, я скрывать не стану,
Попущенье здесь дадут разве капеллану.
Ввечеру охотятся волки и лисицы;
Вот и наш школяр спешит ужином разжиться,
Да не с папского стола будет он кормиться –
Хоть овес с песком сожрет, тот, что сыплют птице!
Трудно пищу выклянчить, так всегда и было.
Под окном гнусить псалмы никому не мило.
«Laetare» заводит он тихо, через силу,
Если же не знает слов – «Господи помилуй».
Услыхав его латынь, горожанин может
Дать капусты школяру и горошка тоже.
Для голодных братий тот все в горшок положит,
Восхвалив дарителя – мол, храни вас Боже!
Весь продрогший до костей, он бредет устало
Накормить собратьев тем, что уж перепало,
Клирики ж голодные – горя не хватало –
Ропщут, окружив его, что добычи мало.
Продолжают и жуя свою ругань братцы –
Мол, покраше надо петь, чтобы побираться!
Тот клянется, что не мог лучше расстараться,
На полгорода кричит, чтобы оправдаться.
А когда настанет ночь, темнота сгустится,
За другой добычей он вынужден тащиться,
Ведь без дров сама собой печь не разгорится,
И украсть, и убежать надо изловчиться!
Если ж караул ночной будет наготове
И с тремя полешками бедняка изловит,
Как с обычным вором им поступить не внове –
Будь он хоть Сатурнов сын, изобьют до крови.
Вот такая благодать клирикам задаром
От всевышнего дана – юным, как и старым:
Пьют бурду взамен вина, счет ведут ударам,
Терпят хлеще египтян всяческие кары.
Но вернемся к ме́ньшему брату в обсужденье.
Много ль выдало ему тягот провиденье?
Кто из братьев претерпел бо́льшие мученья?
Сам, читатель, выноси должное сужденье.
* * *
Videant qui nutriunt natos delicate,
Quam magne penurie sunt ipsis parate,
Maxime, si vixerint sic, continuate;
Ego nempe didici hoc a magno vate.
Hic dixit, quod filius, qui non sensit dura,
Mollis erat nimium etate matura,
Sed <hoc> intercipere debet patris cura,
Ne dampno subiaceat sua genitura.
Magni patris regula tenet hoc pro vero,
Quod qui sub deliciis mane et de sero
Vitam ducunt vacuam et replentur mero
Tormenta in posterum sencient, ut Nero.
Iurium auctoritas clamitat expresse,
Quod qui suum famulum nutrit indefesse,
Magnis in deliciis poterit hic esse
Hero suo contumax sibique obesse.
Alios burgensium indutos videmus
Marderinis pellibus, qui nondum «Oremus»
Noverint perlegere, sed nec ultra nemus
Venerunt ytalicum, sicut Nychodemus.
Hi(i), postquam senuerint et fiunt adulti,
Haderinis vestibus incedunt, ut stulti;
Et in Reni partibus in fimo sepulti
Iacent nullo penitus munere suffulti.
E contra nobilium et baronum nati,
Quantumcumque iuvenes et calamistrati,
Ut in bellis forcius incedant armati,
Coguntur miseriam indistincte pati.
Iste poscit infulas nudos habens pedes,
Licet pulcher facie, sicut Ganimedes,
Alter(i) fert ad thabulam sportas atque sedes,
Tercius instruitur, quid sit magna cedes.
Quartus noctis tempore excubat in castris
Et fenum meridie colligit cum rastris,
Vel ornat ecclesias albis alabastris,
Aut querit, quid faciat conditor in astris.
Vidi quendam nobilem, divitem et sani
Hominem consilii, de Mediolani
Oriundum partibus, qui nil prorsus vani
Facere pro gloria voluit inani.
Huic erant filii duo valde cari,
Moribus conspicui et vita praeclari,
Tamen ad consilium parentis avari
Passi sunt miseriam ambo sorte pari.
Horum natus senior iacebat in scolis
Consuevitque surgere circa ortum solis,
Ut lupus famelicus, maximis qui dolis
Cibum sibi queritat feminee prolis.
Hic, postquam audiverit magistrum de mane
Legentem puerulis, mox currit pro pane,
Qui, si piger fuerit et incedat plane,
Forte saciabitur de zonis campane.
Si fortuna dederit centum porte tarum,
Letus scolam venerit habebitque carum
Prandium cum sociis, qui viscus avarum
Saciant, cottidie quod tamen est rarum.
Bibit aquam desuper nobilis scolaris,
Panis eius muscidus, durus <ut> molaris,
Sed dentes eburneos habet, sicut Paris,
Parietem penetrat oculis preclaris.
Nonne penitencie nomine inponi
Consuevit hoc prandium, quod acceptant boni?
Et credo, quod ultimi erit illud toni
Prandium, quod comedunt quadrati coloni.
Nullam indigentiam habet hic servorum,
Ut mensale sublevent album vel decorum;
Sed oportet, protinus ut vadat ad chorum,
Vel currat pro carnibus cicius ad forum.
Igni carnes applicat novus iste cocus,
Sed alter has devorat, — malus est hic iocus! —
Sibique relinquitur solus olle locus,
Eciam si nomine vocetur Iodocus.
Demum pro cervisia mittitur cum ere,
Responsum a provida portans muliere,
Que dixit quod obulus malus fuit vere,
Surgere nec voluit, ymo cepit nere.
Manibus revertitur vacuis repente
Et, quia non retulit saltim de torrente
Aquam <vel> de fluvio cicius labente,
Propter graves alapas privatus est dente.
Postquam tale prandium extat consumatum,
Ad scolas revertitur, qui fuit ovatum,
Magistrum in facie conspicit turbatum,
Qui se iam disposuit audire Donatum.
Gravi palmiterio territur tunc manus,
Cruentat et innocens propter virgam anus;
Nisi magni principis forte capellanus
Petat indulgenciam, nec recedat vanus.
Post caudam vulpecule pulsitat ad cenam,
De qua nullam penitus dat papa carenam;
Sed tunc noster nobilis libenter avenam
Cum aucis comederet vel albam arenam.
Utque cibum afferat, nocte recordare
Denuo compellitur et alte clamare
Cum stridore dencium incipit «Letare»,
Vel, si nescit, «Iudica» cantat «gamaut» are.
Hoc audito rusticus simplex sibi donat
Pisum, pultes, olera, sed ut <haec> reponat
In una ollicula, que iam fracta sonat,
Et inmensis laudibus rusticum coronat.
Frigoris multiplices pugnas hic perpessus,
Ad scolas revertitur propter cursum fessus,
Secum quid portaverit, protinus confessus,
Clericis famelicis mox est hic obsessus.
Hi(i) totum hoc devorant, quod iste portavit,
Dicentes, quod modicum provide cantavit;
Ad hec miser clericus per Deum iuravit,
Que vox sua opidum totum resonavit.
Saturatus taliter pellitur pro lignis,
Cum sit necessarius in fornace ignis,
Ut furetur easdem viris fide dignis,
Oportet nec redeat sine intersignis.
Hunc furem dum rapiunt custodes nocturni
Asportantem asseres usibus pro furni
Graviter percuciunt ad instar diurni
Furis, licet fuerit filius Saturni.
Hec beata gaudia com(m)itantur clerum:
Duros ictus sustinent, raro vident merum,
Omnium inopiam habent prorsus rerum,
Pleni, ut egypcii, malorum dierum.
Revertar ad alium natum iuniorem,
Qui utrum (est) miseriam passus <est> minorem,
An sua miseria superet priorem,
In hoc ego provide onero lectorem.