В компаньоны пустынного льва добрый Бог ему выделил свыше.
Лев следит желтым глазом, пока старина над еврейским наречьем корпит и ворчит, но вот слово латинское найдено! Пишет.
Наказание Божие было ко благу, о Иероним, и согласно закону!
Благодарен я ангелам, тем, кто бичами навеки изгнал из тебя Цицерона!
Подбирая слова объясниться, письмом ли беседуя с Паулой, и не собьешься с крутого пути.
Никакими благами опричь Благодати на Божию гору, крутейшую гор, невозможно взойти!
Но нельзя отказаться взойти, и пускай против смысла, пускай против ветра ползти.
Просто дОлжно всему вопреки, уже хочешь – не хочешь, нельзя отказаться взойти.
«Только гляньте, как мучаюсь я, как я трудно жую и еврейский, и греческий, и неподатливу эту латинскую молвь, и из пор моих слово наружу течет!
Это Божий извечный язык моей Церкви – и ангел выводит его из меня, словно пот!
Нарастает безмерная песнь, коей равных вовек не слыхала земля,
Триумфальное шествие воинства Божья грядет, все пределы воленьем деля,
И смешались и люди, и ангелы, полным разливом Израиль течет, его воды разломы планетной коры половодьем зальют,
Происходит великое нечто, от коего мир содрогается, волосы дыбом встают.
И великое нечто, и горькое нечто, и нежное до глубины.
Приготовь же, планета, пути свои воинству Господа, выглади дно для приливной волны!
Так да будет: да вырви его и пусти в океан.
Слово важно исторгнуть из плоти своей и отторгнуть вовне, дале будет что будет, о Квинтилиан.
Се исход Авраама, Исайи, Давида, из чрева исход, так пускай изойдут и псалмы, и пророки, и Экклезиаст,
Эта Церковь – наружу из сердца людского, весь Запад, от века рожденный для речи, которой без Иеронима Всевышний не даст!
Переехав язычество вдоль колесАми, с небес я на землю всем чревом схожу!
Я гряду с Илией в колеснице и грома раскатами молнию перевожу!
Дух, который стонал голубицей, теперь ураганом ревет среди дикой воды,
И во сердце штормов в оке бури горит око этой белейшей звезды.
Эта надпись на трех языках от навершия древа креста воззывала ко всем,
Я же, Иероним, чтобы постичь эту надпись, разбил свой шатер у пещеры, где плачет дитя, средь тебя, Вифлеем.
Вот и свитки пергамента лежа летят, раскрывая крыла, в сердце Рима летят, лев, о лев мой, услышь, пробил час,
Это Церковь раскрыла свой слух, и услыши, о лев, это Церковь земли начинает в смятении слушать и слышать мой глас!»
Он великий пророк, Йероним, когда Бог одолеет его, но сперва переводчик, а также писатель сперва,
И за это мы любим его – вы же слышите ропот на глупую критику косного льва?
И когда посредине пустыни Руфин поцарапает больно его,
Его вопли достигнут до самых глубин Средиземного моря, до донного дна самого.
[Октябрь 1940]
* * *
Le Bon Dieu lui a donné un lion pour lui tenir compagnie,
Le lion le regarde d’un œil jaune pendant que le bonhomme grogne de l’hébreu, et il a trouvé le mot latin! — et il écrit.
La correction que les Anges t’ont administrée, il faut croire que c’était pour de bon!
Jérôme, je les remercie à coups de fouet pour toujours qui t’ont exorcisé de Cicéron!
Ce n’est pas quand tu t’expliques ou que tu écris à Paula que tu manques de faconde et de rotondité.
Mais l’abrupte montagne de Dieu, à quoi se prendre, c’est la Grâce et non point les Grâces pour y monter!
L’important est de passer et tant pis si je ne peux passer qu’à contresens!
L’important est de monter ça, bon gré mal gré, il le faut, quand ce serait avec les dents!
Regardez-moi qui me démène et qui mâche du grec et de l’hébreu et ce latin inouï tout à coup, le voilà qui me sort par tous les pores!
Le langage de Dieu à jamais pour l’Église, c’est un Ange qui est en train de me le tirer du corps!
Une espèce de chant démesuré tel que la terre n’en a jamais entendu!
La marche des armées de Dieu en triomphe à qui appartient l’étendue,
Les Anges pêle-mêle avec les hommes, la terre tremble ! et le débordement d’Israël par toutes les coupures de la planète!
Quelque chose de foudroyant qui vous fait dresser les cheveux sur la tête!
Quelque chose de tendre et d’amer à la fois qui vous fait fondre le cœur!
Terre, aplanis tes chemins devant les armées du Seigneur!
L’important est de s’arracher ça ! l’important est de s’arracher qui est dans mon ventre la Parole, et tant pis pour Quintilien!
L’important est de sortir du ventre Abraham, et de sortir Isaïe et David, et de sortir l’Ecclésiaste et les Psaumes!
L’important est de sortir cette Église qui a besoin du Verbe dans mon cœur, cet Occident à jamais pour parler qui ne peut pas se passer de saint Jérôme!
Sur le corps du paganisme atterré qui débouche voici mon triple attelage ventre à terre!
Moi debout sur le char d’Élie qui traduis la foudre à coups de tonnerre!
L’esprit qui gémissait comme une colombe, le voici qui se déchaîne comme l’ouragan,
Et dans le cœur de cette mer monstrueuse l’œil soudain de cet astre blanc!
L’inscription au-dessus de la croix, elle était dans un triple idiome,
Et moi, pour l’interpréter, auprès de l’enfant qui vagit, Bethléem, c’est là que j’ai établi l’atelier de saint Jérôme.
Ces rouleaux de parchemin l’un sur l’autre, on les attend à Rome, ils partent ! écoute, lion, l’entends-tu? cette Église qui se met à écouter!
Écoute, lion, cette Église sur toute la terre naissante qui m’écoute et qui se met immensément à bégayer!
Jérôme, qui était quand Dieu le voulait un prophète, nous l’aimons parce qu’il est aussi un homme de lettres,
L’entendez-vous, ne pouvant s’en passer, qui maudit la critique imbécile et malhonnête?
Et quand du milieu de son désert il apprend que Rufin l’a égratigné,
Il se met à pousser de tels cris qu’on l’entend jusqu’au fond de la Méditerranée!
[Octobre 1940]